ФЕНОМЕН ПУГАЧЕВОЙ В начале 1984 года на пластинках появилась новая песня «Рыжим всегда ;зет» — одна из многих, вполне профессиональных, никакими особыми качствами не отмеченная. Если бы не два обстоятельства. Музыку написал композитор Павел Слободкин, руководитель ансамбля ЭВеселые ребята» — тот самый, что так счастливо открыл и обработал для Пугачевой старого «Арлекино», второе рождение которого — это у всех на памяти — стало сенсационным. Спели новое сочинение Слободкина «Веселые ребята» — те, с кем началось триумфальное шествие Аллы Пугачевой, с кем она завоевала «Золотого Орфея» и с кем рассталась, когда почувствовала, что может выступать самостоятельно. Эти обстоятельства заставляют как-то иначе вслушаться в песню, о которой идет речь, в ту историю, что излагают авторы (текст Л. Воропаевой), ;торию когда-то безвестной, не отмеченной красотой девчонки, что «все пела и пела — и надо ж такому случиться!.. — стала известной певицей». Известной настолько, что «в каждой толпе ее вмиг узнавали». Что в толпе! «На планете, на целой», утверждает песня, едва ли нашелся бы человек, который решился усомниться во внешних достоинствах певицы. «Неужто вправду рыжим всем везет всегда?» — с оттенком явной грусти вопрошают «Веселые ребята». И хотя в песне нет упоминания имени героини (а может быть, и благодаря этому), песня эта непроизвольно вызывает ассоциации с судьбой Пугачевой. Уж очень часто приходилось слышать мнения о случайности успеха певицы, счастливом лотерейном билете, внезапно выпавшем на ее долю, об инфернальном везении, необъяснимой, почти мистической популярности (попытка объяснить эту популярность недостаточной требовательностью почитателей Пугачевой отпала, ибо она, эта популярность, настолько широка, что ставила под сомнение вкусы уж слишком огромного числа слушателей: скажем, упомянутый «Арлекино» разошелся на пластинках тиражом около 15 миллионов экземпляров, 10-миллионный рубеж перевалили и многие другие песни из репертуара певицы!) Слушатели ходили на ее концерты — имя Пугачевой способно заполнить любой, самый вместительный Дворец спорта; засыпали радио и телевидение заявками на произведения в исполнении «певицы всех времен и народов», как называли ее в иных письмах, требовали от фирмы «Мелодия» пластинок с понравившейся песней чуть ли не на следующий день после ее первого исполнения. Редкая газета обходилась без материалов, связанных с певицей: информация о ее победах на международных конкурсах, гастролях за рубежом, репортажей с концертов, реплик в ее адрес. Меньше было рецензий, — казалось, сам ритм, в котором существует певица, не давал времени на осмысление того, что она делает. Больше печаталось интервью, бесед с самой Пугачевой, где ей приходилось отвечать на все мыслимые вопросы, дружеские, каверзные, заинтересованные, рассчитанные на сенсацию и заданные с плохо скрываемой неприязнью — от происхождения концертного платья певицы, так называемого «балахона», по мнению корреспондента, никогда не снимаемого, до оценки игры дочери Кристины в фильме «Чучело». Певица столь часто отвечала журналистам на вопросы, сыпавшиеся, как из рога изобилия, что из ее интервью можно было бы составить не один том - в справочном кабинете Всероссийского театрального общества, аккуратно собирающего все, что появляется об артистах в периодической печати, ни об одном деятеле театра, кино, эстрады за последние 10 лет нет такого количества газетных «вырезок», сколько накопилось о Пугачевой. И почти везде присутствует тема случая, внезапного успеха, счастливого везения, которое дало певице возможность — по утверждению журналистов - идти по жизни, как по ковру, усыпанному розами, в лучах прожекторов, конечно. И при этом забывается о шипах, что могут исколоть, о том, что слишком яркие прожектора слепят, мешают двигаться. И все же хотя бы без описания одного интервью не обойтись. Оно не печаталось в газетах, оно появилось в 1983 году на экране — в документальном фильме Владислава Виноградова «Я возвращаю вам портрет», попытавшегося воссоздать творческие портреты мастеров эстрады прошлого и настоящего, портреты, созданные видением художника. Интервью, снятое Виноградовым, построено по всем правилам журналистики. Вступление, обычно обосновывающее необходимость беседы, отдано представительнице старшего поколения Марии Владимировне Мироновой, ставшей лауреатом еще на первом конкурсе артистов эстрады в 1939 году. — Сейчас произошел какой-то второй «пугачевский бунт», — говорит она, — но про Пугачеву я хочу сказать, это мое личное мнение, — она человек чрезвычайно одаренный. Она может нравиться, не нравиться, как всякий одаренный человек, но она особенная. Она не такая, как все, а ведь на эстраде самое главное — индивидуальность! Затем на экране появляется сын Марии Владимировны — Андрей, известный артист театра и кино. В фильме Виноградова ему поручена роль ведущего. Андрей Александрович беседует с Пугачевой у нее дома, возле огромного камина. Певица, вероятно, спешила, так как сидела в кресле не снимая шляпки, но, увлекшись беседой, забыла о делах и на вопросы Миронова отвечала обстоятельно. — Скажите, одной из первых песен вы спели «Арлекино», и после этого вас сразу заметили, и вы сразу стали известной? — У меня было несколько песен, и я все время ждала, какая из них, грубо говоря, вылезет, какая более счастливой будет. Оказалась песня «Посидим, поокаем» — это было в семьдесят четвертом году. Я играла там такую девочку, очень смешную, все смеялись до упаду и сразу меня назвали комической певицей. А потом выпустила вторую песню — «Арлекино», тогда меня стали звать трагикомической певицей. Потом я спела монолог «Женщина, которая поет» — меня стали звать трагической. А на самом деле все гораздо проще: у меня разноплановый репертуар. Сцена для меня, как лекарство. Меня сцена сделала другим человеком. Я была некрасивая, невзрачная, угловатая, а теперь видите, какая красивая! Пугачева хлопает ладонью по шляпке, сдвигая ее на лоб, и смеется. Смеется и Миронов, а Алла Борисовна продолжает: — И знаете, мне было при контакте с людьми довольно-таки сложио. А выйдешь на сцену — зрители вроде далеко, что хочешь, то и делай. Уже не выгонят, раз вышла. И я такую свободу почувствовала, когда вышла на сцене первый раз, на огромную сцену в большом зале в Лужниках, что со страху стала кричать и танцевать. Мне казалось, что это мой последний концерт, что мне вот так разрешили и больше никогда не разрешат... Миронов улыбается и задает свой следующий вопрос: — Все говорят, что вы ни на кого не похожи, я тоже с этим согласен. Но вот интересно, у вас есть кумиры? — Мне очень трудно на это ответить, потому что, когда я еще не думала петь, у меня уже были пластинки таких мастеров, как Шульженко, Утесов... Это еще не значит, что мне нравилось, что они поют. Но то, как они поют... Они не фальшивили никогда перед зрителями, перед слушателями, и чувствовалось, что то, о чем они думают, о том и поют. — Алла Борисовна, а как вы относитесь к своей невероятной популярности? — Я к своей популярности отношусь прекрасно! — Она вам не мешает? — Ни в коем случае. — Помогает? — Помогает. — Каким образом? — Я купаюсь в ней. Я счастлива. Чем дольше она будет продолжаться, тем лучше. Иногда встаешь утром, смотришь в зеркало и говоришь: «Ух, какая ты красивая, красивая, красивая». И становится ничего. А что делать? И с каждым годом мне все легче и легче, хотя, казалось бы, должно быть труднее... Л мне легче... Ироническая улыбка сбегает с ее лица, и Пугачева вздыхает... В этом интервью есть многое из того, что так перемешано в Пугачевой - бравада и предельная откровенность в мыслях и чувствах; жеманность и желание (до боли) быть понятой; наступательность и — на миг! — беззащитность; эпатаж и юмор, обращенный на себя, — качество не столь уж распространное; поза и стремление предстать такой, какая есть, а не такой, какой может казаться. И вместе с тем за всем этим встает то, о чем актриса не говорит, но что читается в ее песнях — не в тексте даже, а в подтексте, читается в ее образе творчества — этап, предшествовавший «пугачевскому бунту». По этому этапу Пугачева шла десять лет, не испытав не то что успеха, но и признания, трудясь порой до мозолей, как каторжная. Этап этот, помимо всего прочего, вносит существенные коррективы во все «ахи» по поводу «внезапного везения», «счастливого случая» и т. п. Было многое. Была радиостудия и запись песни Левона Мерабова на стихи Михаила Танича «Робот». — Дебютанты «Доброго утра», — объявила Галина Новожилова в очередное воскресенье. — У нашего микрофона 16-летняя московская школьница, участница художественной самодеятельности Аллочка Пугачева! Школьница исполнила песню, как говорится, «без претензий», ее paccсказ о добром роботе был искренним, а иногда даже трогательным. После передачи нришло несколько писем с просьбами повторить запись, это вселяло надежду па светлое будущее, и Пугачева втайне решила, покончив со школой, идти на эсттраду. И был Московский дом учителя, что на Пушечной. Там шла репетиция нового эстрадного обозрения «Пиф-паф». Постановщикам требовалась певица для исполнения детских песенок. Пугачева, в которой еще так светились черты детскости, предложила свои услуги, и они тут же были приняты. И вскоре коллектив отправился в турне, взяв с собой вчерашнюю школьницу. Первая в жизни гастрольная поездка!.. Алла исправно выходила на сцену, верещала почти петрушечьим голосом нечто детское, публика улыбалась, но восторга не испытывала. Не испытывала восторга и начинающая артистка. Понимала, что провалилась? О явном провале речь вроде бы и не шла, но с каждым днем ей было труднее выходить к зрителю, с каждым днем она все больше осознавала ненужность, никчемность этого занятия, ощущала какую-то непроходящую неловкость. Даже слова ведущего, называвшего ее «актрисой», не вызывали восторга, хотя с детства эта профессия представлялась ей лучшей на земле: не случайно же ее отец, цирковой жонглер, принадлежал к братству работников искусств (от ред. - ???). Острое понимание того, что она не имеет права носить высокое звание артиста, в конце концов, взяло верх. К чести дебютантки, это «в конце концов" наступило быстро — через месяц после начала концертной деятельности Пугачева без сожаления покинула сцену и, вернувшись в столицу, поступила на дирижерско-хоровое отделение Музыкального училища имени Ипполитова-Иванова. «Доброе утро» по инерции еще обратилось к ней раз-другой. Одна ее запись — «Если найдешь любовь» М. Таривердиева — даже попала на пластинку. Но то ли учеба брала свое, то ли Пугачева не хотела быть навязчивой, то ли редакцию заела текучка, о дебюте в эфире быстро забыли — он стал одним из «очередных», каких на радио немало. Но и после окончания училища она не напоминает о себе. Шок, полученный от первых гастролей, не проходил и мысль «на эстраде мне не место» крепко засела в голове. Пугачева идет работать по специальности — она преподает хоровое пение в школе, а затем поступает концертмейстером в Училище циркового и эстрадного искусства. Концертмейстер! — красиво звучит. А в прямом переводе с немецкого и того лучше: мастер концерта!.. Концерты были многочасовые, до боли в суставах — Пугачева аккомпанировала будущим жонглерам, акробатам, прыгунам, коверным. Ее видавшее виды пианино, стоявшее впритык к арене, не смолкало с утра до вечера. Журналисты называли училище «школой ловкости, силы, веселья». Пугачева узнала и другую, вовсе не праздничную сторону цирка. Учебный манеж она вспоминает иначе. «Здесь я впервые по-настоящему оценила безмерный труд циркового артиста», — скажет она позже, умолчав о цене вложенного ею труда. И кто знает, не впечатления ли этих лет лягут в основу ее триумфального «Арлекине»?! Но вытеснить подспудное желание петь концертмейстерство не смогло. Через несколько лет сотрудница столичного училища переходит в другое учреждение — Липецкую областную филармонию, решив еще раз попытать счастья на эстраде. Она пела в ансамбле «Новый электрон», пела поначалу то, что знала, что пели другие. Продолжительность рабочего дня ее не смущала: ежедневные репетиции по 4—5 часов (ансамбль считал себя экспериментальным и искал новые средства и формы), вечерние концерты (иногда за вечер два) и переезды. «Новый электрон» не засиживался подолгу в родном городе. Гастроли по стране длились месяцами — со всем тем, что прилагалось к ним в те годы: не очень удобными гостиницами, однообразной ресторанной кухней (прирожденный кулинар, Пугачева пыталась выяснить иногда у шеф-повара, как можно так ухитриться испортить прекрасные продукты?) и бесконечными, изнуряющими переездами в поездах, автобусах, машинах, а случалось, и пешком в любую погоду, по любым дорогам. Но она училась. Училась всему — петь со сцены и двигаться по ней, умению устанавливать контакт с публикой, работать в коллективе, когда надо — быть одним из «электронов», когда надо — становиться солисткой. Училась овладевать тайнами песни, раскрывать ее смысловой и эмоциональный пласты, можст быть впервые почувствовав, что такое «своя» и «чужая» песня. То, чему не учили на дирижерско-хоровом факультете, приходилось постигать заново — не в пустой аудитории, а на сцене сельского клуба, под лучами рампы гортеатра или на открытой эстраде в парке культуры областного центра. Училась тому, что называют одним словом — профессионализм. И главное — училась жизни. Продолжала учиться. Университеты оказались не легкими и не короткими — длиною в десять лет, но, очевидно, пройти нужно было и через них. Выпускным курсом этого университета явился оркестр Олега Лундстрема. Выступая с ним — одним из самых высококвалифицированных коллективов, — Пугачева доказала свое право на защиту диплома на звание артистки столичной эстрады. Осенью 1974 года такой диплом был если не защищен, то завоеван - Пугачева становится лауреатом Пятого Всесоюзного конкурса артистов эстрады. Но никакого «взрыва успеха» не было. Если говорить о приеме слушателей, то в отличие от жюри, хохотавшего до упаду над «Посидим, поокаем», на заключительном концерте конкурса публика приняла нового лауреата скорее прохладно, чем тепло. Те, кто видел ее выступления в то время (они шли с «Веселыми ребятами») запомнили, как велико было стремление певицы «казаться новой». Пытаясь пробиться к зрителю, не понимая его холодности, она словно перебирала варианты собственных возможностей, пробуя каждый из них. Казалось, ее преследовал страх однообразия, маниакальная боязнь повториться. 11 даже после перелома в зрительском восприятии, наступившего с победой «Золотом Орфее», Пугачева строит свои программы по закону калейдоскопа - один поворот и новая, ничем не напоминающая прежнюю комбинация. Позже, когда свидетельства первых успешных шагов певицы на эстраде оказать собранными на одной пластинке «Арлекине и другие», Пугачева написала: «Объединяет их одно: мой главный принцип — петь о том, на что откликается ссрдце». По форме это были чаще всего привычные песни с двумя-тремя запевами и таким же количеством припевов. По содержанию — главным образом лирические признания, произнесенные зачастую от лица героини. Притягательной силой этих произведений была исполнительская манера Пугачевой — предельпая искренность чувствований, новая, даже несколько гипертрофированная личностность в трактовке песен, демонстративное желание не приоткрыть, а распахнуть настежь тайники своей души, да еще и осветить их не свечой, а мощными современными светильниками. Перефразируя Пушкина, о Пугачевой можно было бы сказать, что она имела «высокую страсть для звуков жизни не щадить». Расход душевной энергии при этом у актрисы был таким, что многие зрители замечали — то ли сочувственно-горестно, то ли злорадно-пророчески — «Надолго ее не хватит!» Пугачева не обращала внимания на пророков. Жила на сцене так, как будто каждый концерт ее — последний. Она рассказывала о судьбе женщины, затерянной в огромном городе, мечтающей о встрече с любимым хотя бы во сне, и рассказ этот о снах становился подлинной драмой. И вслед за этим ведала забавную байку из времени, когда «нам с тобою вместе было 22+28», смеясь над глупыми заблуждениями молодости, и байка эта превращалась (без вспомогательных аксессуаров) в забавную сценку, напоминающую старые фильмы 20-х годов с их героинями — теми самыми, кокетливыми, взмахивающими непомерными ресницами, в шляпках, до бровей надвинутых на лоб. Окая на все «о», «а» и «у», она мечтала встрече с «дружком сердешным», зовя его, ожидая, ревнуя, — и песня становилась жанровой картинкой, почти народным лубком, согретым теплотой и ласковой улыбкой. То вдруг превращалась в циркового комика и, сделав только несколько движений, передавала такое внутреннее напряжение, что возникало предчувствие неизбежности трагедии. И становилось ясно, что герой не выдержит этого ритма, что маска человека, которым заполняют перерыв, обернется чем угодно. И вечное, столько раз обыгранное в искусстве противоречие между актером и ролью, навязанной ему, у Пугачевой получает новое, очеловеченное воплощение, потому что актриса активно заставляет увидеть живого героя, явственную до осязания личность паяца, огромная, намалеванная — без грима - улыбка на лице которого превращается на наших глазах в маску трагедии. И вслед за этим еще одно преображение актрисы — тихое признание женщины, познавшей настоящее чувство, умеющей ценить жизнь глубоко и безоглядно. Признание, произнесенное почти шепотом, как самое сокровенное, предназначенное не для чужих ушей, признание самой себе. И произнеся его в рязановском фильме «Ирония судьбы», Пугачева еще раз заставила удивиться и восхищаться своими возможностями, разрушив воздвигнутые было опасения насчет ее «однобокого» пристрастия к густым, кричащим краскам. Впрочем, споры это не погасило. Почти каждое выступление ее порождало полемику, пересуды, восторги и возмущение. «Знать, что твои песни нужны людям — огромное счастье», — сказала Пугачева, как бы игнорируя мнение тех, кому эти песни нужны не были. Но не забывая о них. Заряд полемики с теми, кто не принимает ее, до сих пор ощуается в ее песнях. И не только он. Складывалось странное положение. Певица активно работала над новыми произведениями. При этом она как будто задалась целью делать то, что от нее не ждут, идти наперекор желанию публики как приветствующей, так и отвергающей ее, отказываться от того, что получило признание. Или точнее — отказываться от этого в ту минуту, когда оно получило признание. Свидетельство тому — ее двойной альбом «Зеркало души». Выпущенный в начале 1978 года, он предшествовал выходу на экран фильма «Женщина, вторая поет» с Пугачевой в главной роли и содержал в основном произведения из названной картины. По программе, отобранной на пластинки, можно судить о новом этапе, наступившем в творчестве певицы. Во всяком случае, сама Пугачева именно так призывает расценивать ее работу в студии грамзаписи: «Все, что было сделано за последний период, планы и задумки, находит свое отражение на пластинке. Это — творческое кредо, взгляд на искусство. Это визитная карточка, ну, скажем так, года на три. Не больше. Потому что с возрастом меняется мироощущение, а с ним, естественно, и программа» (Сов. Россия, 1984, 6 апр.). Два диска «Зеркала души» явились во многом неожиданными. В них почти не было привычных песен. Вместо них — баллады, монологи, новеллы более сложной музыкальной формы со сменой ритмов, речитативами, развернутыми тутти с самостоятельными темами. Этот своеобразный «театр Аллы Пугаченой» включал в себя и шуточную притчу о всемогущих королях Б. Рычкова — Л.Дербенева, и драматический монолог М. Минкова на стихи В. Тушновой "Не отрекаются любя», трагический «Сонет Шекспира» невесть откуда взявшегося Б. Горбоноса. На двух дисках отразились разные персонажи. И все же Пугачева не ошиблась, когда назвала свой альбом «Зеркало души». Главной его героиней стала Женщина в ожидании счастья любить и быть любимой. Ее волнениям сомнениям, страданиям, мольбам, призывам и надеждам посвящены лучшие произведения программы и отведено основное место. И это тоже было новым. Если у откровенности бывают ступени, то в «Зеркале» Пугачева поднялась на новую, расположенную не на одну, а на две-три выше прежней. Это же можно сказать и об эмоциональной насыщенности исполнения. Певица, «поднимаясь над суетой», над обыденностью, вводила слушателя в мир таких страстей, что они ошарашивали, подавляли. Между залом и сценой начинал возникать новая стена отстраненности — уж очень выглядело «театром», а не жизнью то, чем так ярко жила актриса на сцене. Еще один парадокс? Пугачева стремилась приблизиться к публике - приблизиться так, что ближе нельзя, а вместо этого воздвигала между собой и нею преграду. Или она сознательно бросала вызов всем сереньким, средненьким переживаниям, душевной анемии? Утвердительный ответ на этот вопрос просится сам. В нем, в этом ответе социальный смысл творчества Пугачевой. Да, все ее искусство противостоит мещанству, обывательщине — с их размеренным, для себя, существованием, дозированными эмоциями, желанием не быть, а казаться современным. «Время желаний» — иронически-горько назвал свой последний, 1984 года, фильм старейший советский кинорежиссер Юлий Райзман. Его картина говорит о тех, к сожалению, не малочисленных гражданах нашего общества, для которых день нынешний стал временем исполнения весьма однообразных желаний - приобретения новой, такой, какой ни у кого нет, мебели, «фирменной» звуковоспроизводящей аппаратуры и такой же одежды, обзаведении путевками в «престижный» дом отдыха и тому подобное, что составляет болезнь, называемую «вещизмом». «Живите страстями!» — призывает певица и (не удивительно!) не всегда находит понимание. продолжение