«ВСТРЕЧИ-92». ОЗЕРО НАДЕЖДЫ Эта программа начиналась с эпиграфа — разго­вора с Пугачевой, что шел в ее доме, там, наверху, возле огромного окна. Эпиграф, правда, на этот раз неожиданно разросся. — После «Рождественских встреч» я вообще две недели вскакиваю по ночам в холодном поту, призналась Алла. — «Ой, не успеваю монтировать!» «Ой, уже пора в эфир сдавать!» Или кричу в страш­ном сне: «Боже мой, боже мой! Публика собралась, надо начинать, а еще ничего не готово!» Может быть, мне кажется, но, по-моему, теперь время стало лететь быстрее. Раньше мне могли сказать: — О, это было как вчера. — Да что вы! - говорила я в ответ. -Это было вообще в другой жизни. Это было так давно! А сейчас только-только закончились прошлогодние «Рождественские встречи», а уже новые начинаются. Как миг все пролетает. - В библиотеке ВТО, — сказал я, — там, в конце Большой Дмитровки, я смотрел газетные вырезки о вас — их несколько толстенных папок. Так за 1991 год о «Рождественских встречах» ни одной толковой ре­цензии, только сплетни типа: «Пугачева там-то и там-то появилась с Челобановым и нежно прижималась к нему». — А я вообще нежная, — улыбнулась Алла. Настроение у нее было отличное. - Я не только к Челобанову прижималась. Что я могу с собой сделать! У меня приступы нежности, Глеб Анатольевич. Вчера я и к вам прижималась! Ну и какой вывод из этого? Мне наплевать, что про меня будут судачить. Мне важен только данный момент, сегодняшний. Алла закурила и сделала несколько сладких затяжек. - А с Челобановым отношения были не только творческие, естественно, - продолжала она. - Они были близкие, человеческие. В чем это выражается, тут, конечно, без домыслов не обошлось. Но я очень люблю этого артиста, от которого меня иногда воротит. О господи, запутаешься тут с вами, — рассмеялась. — Я даже покраснела, честно говоря. Ужас какой! - Вообще не позавидуешь страшной судьбе актрисы, которой... - Ой, не надо, ой не надо! — остановила меня Алла. - Судьба прекрасная! - И стала хохотать. - Она на самом деле прекрасная. А актеров я действительно всех люблю. И к кому прижималась, и к кому не прижималась! - Не в силах остановить смех, она достала платок и начала утирать слезы. - Я скром­ная девушка. Вы меня до слез довели. Видите - я плачу! - И сквозь новый приступ смеха: — Ой, какой кошмар! Уйдите все от меня, уйдите! И сняла микрофон со свитера. В начале восьмидесятых годов Владислав Виноградов, выпускник операторского факультета ВГИКа, ставший режиссером-документалистом, сделал любо­пытный фильм «Я возвращаю ваш портрет». Мне эта картина оказалась близка. Я знал актеров, которые снялись там, рассказывал о них по радио и телевиде­нию, они стали героями моей книги «Звезды советской эстрады». Но в первом ее издании главы о Пу­гачевой не было, и, готовя второе, я хотел устранить этот пробел. Эпизод в фильме Виноградова, посвященный Пугачевой, вызвал у меня поэтому особый интерес. Он подогревался тремя причинами. Во-первых, хотелось услышать, что говорила Алла, которой в ту пору едва исполнилось тридцать. Во-вторых, как она отвечала на вопросы, когда еще не ненавидела интервью и со­глашалась сниматься в документальном кино. И в третьих, я знал: никто о себе лучше не расскажет, чем сама она. Хотелось убедиться и в этом. Интервью с Пугачевой построено по всем законам журналистики. Вступление, обычно обосновывающее необходимость беседы, отдано старейшине эстрады Марии Владимировне Мироновой. — Сейчас произошел какой-то второй пугачевский бунт, — говорит она, — но про Пугачеву я хочу ска­зать, и это мое личное мнение: она -- человек чрезвы­чайно одаренный. Она может нравиться, не нравиться, как всякий одаренный человек, но она особенная. Она не такая, как все, а ведь на эстраде самое главное -индивидуальность! Затем на экране появляется сын Марии Владимировны — Андрей, уже тогда известный артист театра и кино. Андрей Александрович беседует с Пугачевой у нее дома, возле огромного камина. Алла, видно, так спешила на этот разговор, что сидела в кресле, не ус­пев снять шляпку, беседой увлеклась и на вопросы отвечала обстоятельно. — Скажите, одной из первых песен вы спели «Арлекино», и после этого вас сразу заметили и вы сразу стали известной? — У меня было несколько песен, и я все время ждала, какая из них, грубо говоря, вывезет, какая более счастливой будет. Оказалась «Посидим, поокаем» — это было в семьдесят четвертом году. Я играла там такую девчонку, очень смешную, все смеялись до упаду и сразу назвали меня комической певицей. А по­том выпустила «Арлекино», тогда меня стали звать трагикомической певицей. А когда спела монолог «Женщина, которая поет», стали звать трагической. А на самом деле все проще: у меня разноплановый репертуар. Сцена для меня, как лекарство. Она сделала меня другим человеком Я была некрасивая, невзрачная, угловатая, а теперь видите, какая кра­сивая! Пугачева хлопает ладонью по шляпке, сдвигая ее на лоб, и смеется. Смеется и Миронов, а Алла продолжает: - И знаете, мне было при контакте с людьми до­вольно-таки сложно, А выйдешь на сцену - зрители вроде далеко, что хочешь, то и делай. Уже не выгонят, раз вышла. И я такую свободу почувствовала, когда вышла на сцену первый раз, на огромную сцену в большом зале в Лужниках, что со страху я стала кри­чать и танцевать. Мне казалось, что это мой последний концерт, что мне вот так разрешат, а больше ни­когда не разрешат. Оглавление