Она, действительно, очень изменилась. Едва приступив к своим обязанностям, я понял, что в таком ритме, как она, не работал никто и никогда. Круговорот событий не оставлял ни минуты на раскачку и наблюдения. Готовилась новая программа, полным ходом шли съемки фильма "Пришла и говорю", снимались видеоверсии песен "Без меня", "Эй, вы там, наверху", где я, кстати, с превеликим удовольствием был занят в качестве статиста.
День Пугачевой был расписан по секундам, приходилось только удивляться, как она выдерживает такой сумасшедший темп. Мне ничего не оставалось, кроме как делать вид, что я все понимаю и ориентируюсь в обстановке, тогда как на самом деле я просто плыл по течению, изо всех сил стараясь не захлебнуться на стремнине ее творческих идей.
Все точки над "i" встали сами собой: Алла была полновластной хозяйкой положения во всем, что касалось режиссуры, подбора репертуара, работы с авторами, композиторами и аранжировщиками. Для нее существовал только один абсолют - создание качественного, профессионального зрелища, к администраторским заморочкам, терзавшим нас с Болдиным, она относилась как к неизбежному злу, искоренить которое в окружающем ее мире невозможно, но зато можно отодвинуть все связанное с ним, далеко за горизонт поля зрения.
Наши с Болдиным роли тоже распределились сами: он - организатор. я - исполнитель; я - паникер, он - воплощение хладнокровия; я - рыжий клоун, он - романтический Пьеро. Жанровые сценки из жизни бедных администраторов, которые мы разыгрывали время от времени перед Аллой, пользовались у нее то большим, то меньшим успехом, тогда как успех ее выступлений только рос изо дня в день.
Летом восемьдесят четвертого года начались гастроли с ее первым грандиозным шоу "Пришла и говорю". От одного сознания своей причастности к этому действу я немедленно заболел "звездной болезнью". Мне, прибывавшему в города гастрольного маршрута за несколько дней до остального коллектива, казалось, что стоит только выйти на улицу, как все тут же начнут смотреть мне вслед, узнавать и тыкать пальцами, и все потому, что я работаю с Пугачевой. Люди, задающие глупые вопросы, или неспособные выполнить то, что входило в их компетенцию, стали вызывать у меня величественное раздражение.
Попасть на представления Пугачевой было невозможно, в кассы тянулись многочасовые очереди, с перекличками по ночам. Дело доходило до абсурда. В Донецке у Аллы были родственники, которые, естественно, хотели попасть на ее концерт, и она попросила меня сделать четыре места. Билеты для самой Пугачевой я выкупал с громким скандалом, поскольку в служебном помещении касс я застал вторую очередь, состоящую сплошь из кураторов по культуре, партруководителей и привилегированных чинов КГБ. Эти люди, впервые в жизни вынужденные стоять за чем бы то ни было в очереди, не могли спокойно пережить такое унижение. А тут еще я с пафосом попросил их перейти на общих основаниях в кассовый зал. Они дружным хором грозили мне всевозможными неприятностями, но для того, чтобы их устроить, нужно было все бросить и уйти, на такую жертву они были неспособны.
При всем этом, в партийных кругах, по-видимому, считалось хорошим тоном время от времени унижать и провоцировать Пугачеву идиотскими статьями в газетах. В Алма-Ате, буквально перед выходом на сцену, Алле подсунули "Казахстанскую правду", где была заметка с ёрническим заголовком "Заезжая гастролерша". Она прочитала статью буквально на ходу, потом разорвала газету надвое и швырнула прочь, это уже было на глазах у публики. На следующий же день все газеты живописали возмущенный свист зала, поднявшегося на защиту коммунистического печатного органа, и публиковали возмущенные письма граждан - партийных и беспартийных, требовавших "принять меры к Пугачевой".
Все это не имело никакого отношения к реальному положению вещей, в котором казахстанская публика вскакивала с мест и осыпала певицу цветами с головы до ног и восторженно ревела, забывая о различиях по партийной принадлежности.
Пугачева никогда не изображала диссидентку, да и не была ею. Она совершенно нормальный человек, со здоровым чувством юмора, просто не считала нужным лицемерить и всегда говорила то, что думает.
На гастролях в Риге ее концерты проходили в холодном Дворце спорта. В ложе сидел Паулс, на трибунах - чопорная, скупая на аплодисменты публика. Алла растерялась от прохладного приема - до этого южане Баку и Еревана восторженно принимали каждую музыкальную фразу и каждый жест, срывая с себя одежду и размахивая ею, вместо флагов. Инертность прибалтов противоречила ее неуемной эмоциональности. Она скорее согласилась бы петь в космосе, в безвоздушном пространстве, чем тупо гнать программу, не находя контакта с залом.
По стечению обстоятельств, накануне все первые полосы газет были посвящены смерти вьетнамского партийного вождя Лезуана, и это незамедлительно пришло на ум Пугачевой.
- Я понимаю ваше настроение: умер Лезуан. Но ведь я-то жива!
Зал принял ее шутку и потеплел. Расплачиваться за остроумие Пугачевой пришлось нам с Болдиным. В ЦК компартии Латвии нам было устроено тщательное промывание мозгов, поскольку дискутировать по поводу идеологического соответствия с самой певицей никто не решался из чувства самосохранения. К тому времени за Пугачевой уже прочно закрепилась слава "трудновоспитуемой", официальные лица побаивались ее острого языка и неукротимого темперамента. Она буквально подавляла их энергетически — чем иным прикажете объяснить непонятную робость власть придержащих перед свободной стихией по имени Алла Пугачева.
Она вольным ветром неслась по стране, переворачивая вверх дном застоявшуюся жизнь провинциальных городов. Людские волны выплескивались на улицы после концертов, унося с собой бесконечную игру отражений ее песен и образов. Не имело большого значения, проклинали ее или боготворили в толпе: никто не уходил равнодушным. Знаю, что порой возникало желание спастись от нее бегством, но не бвло человека, способного уйти посреди концерта или в антракте, как нет людей, способных отвести взгляд от северного сияния или степного смерча. Рыжая ведьма с магическим кристаллом в нежных руках, наделенная способностью слышать беззвучное и видеть невидимое, в сопровождении свиты, достигла Дальнего Востока.
Над Владивостоком в безупречной синеве гомонили чайки, и корабли осторожно подходили к пристани, боясь пораниться о чуждую им плоть земли. Прогнозы погоды дышали спокойствием, и когда Алла вскользь обронила при мне фразу:
- Завтра будет цунами, - я не без ехидства подумал о том, как она вывернется из ситуации, когда ничего не произойдет.
Будучи уверен, что так оно и получится, на девяносто девять процентов, и великодушно оставляя ей один шанс из ста на правильность догадки и погрешность метеослужбы, я даже на досуге придумал за нее парочку отговорок. Например, после концерта она вполне могла сказать, что было настоящее цунами аплодисментов - и кто бы стал ей возражать?
На следующий день где-то в Японском море случилось землетрясение, и на Владивосток обрушилось цунами, средь бела дня, при ясном солнышке, пятнадцатиметровые волны сносили все на своем пути. Подобные сверхъестественные происшествия вполне можно было счесть знамениями каких-то грядущих перемен, но Алла сама относилась к ним легко и заражала этой легкостью все вокруг.
В течение нескольких дней Пугачеву терзали уговорами возложить цветы к Вечному огню. Алла терпеть не могла показухи в любом виде, но обстоятельства, поклонники, чиновники всегда пытались вынудить ее поступиться чем-то, а у нее не всегда хватало сил этому противостоять. Не знаю, какие доводы приводились военными и штатскими, но, в конце концов, Алла согласилась. Через два часа весь город знал, что сама Пугачева, в сопровождении командующего военно-морскими силами... и далее по тексту.
Она купила огромный букет, и мы поехали к монументу. Там нас уже ждала такая огромная толпа народу, какая бывает у подобных сооружений разве что на девятое мая.. или двадцать третье февраля. Мы медленно двинулись к мемориальной плите. караульные матросы стояли не моргая и, казалось, не дыша. Я шел совсем рядом с Аллой, касаясь ее локтя, и она, почти не разжимая губ. произнесла:
- Смотри, сейчас что-то произойдет.
Мы подошли к огню. Алла медленно наклонилась, чтобы положить букет... и в этот миг погасло пламя. Повисла напряженная тишина. Газ продолжал с легким шипением выходить из трубы, один из караульных ожил и нервно начал чиркать спичками. Кто-то из наших музыкантов поднес зажигалку, и мы еле успели отпрянуть от высокого столба пламени.
- Ну вот, я же говорила. Не надо было..,. Я же не хотела, - бормотала Пугачева сердито.
Если бы все это происходило в средние века, ее непременно сожгли бы на костре. На собственном опыте знаю, как она умеет, ни слова не говоря, излучать энергию, которая просто парализует волю. Сколько раз бывало, что она не желала чего-либо знать и слушать, и я, вопреки своему намерению, не мог открыть рот. С годами я научился с этим бороться, готовил речь заранее, и без предисловий выпаливал ее не глядя ей в глаза, а лучше - отвернувшись. Ее колдовским способностям подчинялись даже неодушевленные предметы: заглохшая машина заводилась, как только Алла считала до тринадцати. Эти странные явления не могли не восхищать, и пугали одновременно.
Кстати сказать, дар перевоплощения также всегда считался печатью дьявола, и "грех лицедейства" - не последний в списке христианских грехов.
Концерты во Владивостоке проходили на двух площадках: десять - во Дворце моряков, пять - в драматическом театре. Представления в театре формально ничем не отличались от остальных: те же песни, те же костюмы - знаменитые пугачевские балахоны, которые вызывали насмешку и непонимание критиков, но, подвластные ее воле, то текли водой, то развевались крыльями, то плясали, словно языки пламени.
Почти случайно я оказался в зрительном зале и, как завороженный, смотрел на сцену до конца спектакля. Попав на подмостки драматического театра, Алла шагнула в параллельный мир, где не было привычных трех измерений, и потому незыблемость телесного силуэта стала недействительной. Ее тело и лицо существовали только по законам музыки и страсти. Она пела о боли одиночества - и за ее спиной я отчетливо видел горб, который через такт обернулся простертыми крыльями. Умиротворенная печаль музыки делала ее лицо древним, морщинистым и мудрым, но уже через минуту меняется настроение, и она вся - один порыв юности, озорства и света. Едва начинали звучать из ее уст слова любви, и лицо слепило зрителей неземной, совершенной красотой. Этот калейдоскоп обликов и чувств заставил меня заново переживать свою жизнь, перетряхивая душу, как старую шубу, и к концу я чувствовал себя совершенно разбитым, но бесконечно счастливым и просветленным.
После этого спектакля я с большим пониманием стал относиться к зрителям и поклонникам, готовым на любые жертвы ради того, чтобы лишний раз увидеть ее, прикоснуться к ней. Ироничная гримаса божественного промысла - когда мы любим, мы требуем ответной любви. Пугачеву любили миллионы людей, а она могла отвечать на их чувства только песнями, им же всегда хотелось чего-то большего. '
Сольные концерты Пугачевой в ГКЦЗ "Россия" стали апофеозом успеха программы "Пришла и говорю". Нас всех не покидало чувство, что Москва живет и дышит только этими концертами. Заявки на билеты приходили изо всех мыслимых иностранных посольств и партийных ведомств. Я с одинаковыми отчаянием читал по утрам и пышные посольские послания и краткие правительственные депеши, ломая голову как и кому в первую очередь отказать, поскольку нашей традиционной брони не хватало ни на что. В очередях дрались за каждый билет, и я проводил многие часы в кассах, увещевая людей и призывая сохранять спокойствие.
Среди этого ажиотажа в кассовом вестибюле ко мне подошел эффектный молодой человек и обратился на ломанном русском:
- Я из Болгарии. Приехал для концерта Пугачевой. Помогите мне попасть!
Это была неслыханная наглость, и я немедленно взорвался:
- Юноша, у меня нет места даже для болгарского посла! А вы меня просите! Нет билетов, нет, вы понимаете?!
Каково же было мое изумление, когда я увидел его в антракте концерта, беседующим на чистом русском со своим приятелем. Честно говоря, мне стало ужасно любопытно, как можно достать билет в тех случаях, когда даже я не могу этого сделать.
~ А, это вы, болгарин! Как же вы все-таки сюда проникли?
Увидев меня, молодой человек снова перешел на диалект. Я был готов испепелить его взглядом, но он был очень высокого роста, и, как я не пытался посмотреть на него свысока, у меня ничего не получалось.
- Представляете, мне удалось достать билет! Случайно. Совсем случайно. И наш болгарcкий посол тоже как-то достал. Тоже случайно.
Он чувствовал себя совершенно безнаказанным и попросту измывался надо мной. Я вполне дружелюбно сказал ему:
- Ну и артист!
На этом мы и расстались. Помнится, я со всеми поделился такой несправедливостью: ни для кого билетов нет, а для молодого чернявого нахала - нашли!

РАДА

* * *

Начало перестройки ознаменовалось для Аллы приятным событием: она получила звание народной артистки. Пугачева восприняла это абсолютно спокойно, гораздо больше ценя народное признание, чем официальную констатацию своего успеха, пусть даже за подписью Михаила Горбачева.
Как известно, отец советских реформ не ограничился демократизацией общества и признанием заслуг Аллы Пугачевой, а взялся искоренять русское пьянство. В качестве полигона для испытаний сухого закона были выбраны Томск и Томская область.
Мы прибыли туда с концертами в самый разгар эксперимента и в миниатюре наблюдали картину, которая стала повсеместной в течение пяти последующих лет. Нигде в магазинах не было спиртного, и при этом пили все, даже трезвенники и язвенники, попадая под влияние всеобщей эйфории. Пили, как последний раз в жизни: самогонку, одеколон, стеклоочиститель и тормозную жидкость. Пили буквально до посинения, а самолеты из Новосибирска, на борту которых летчики контрабандой привозили водку, встречали так, как когда-то приветстволи Гагарина.
С озабоченностью народонаселения по поводу выпивки могли соперничать только концерты Пугачевой. Томичи, на некоторое время забыв обо всем на свете, стояли в километровых очередях за билетами, милиция пыталась не допустить беспорядка, для чего подгонялись канареечные "газики" с мегафонами на крышах, откуда доносились умиротворяющие команды.
В Томске я впервые оценил все прелести положения между молотом и наковальней. Неожиданно ко мне в номер позвонил Болдин:
- Не показывайся Алле на глаза. Она за что-то на тебя сердится.
- За что? - недоуменно попытался выяснить я.
- Не знаю. Она требует, чтобы я отправил тебя в Москву. Так что сиди тихо и не высовывайся.
- Послушай, а как же быть: я же объявляю ее выход, а потом должен отдать ей микрофон!
- Что-нибудь придумаем. Пока. ^
Я был всерьез озадачен: появилось чувство, что меня используют в качестве козла отпущения. |
Ответ на вопрос "За что?" нашелся сам собой, стоило только пораскинуть мозгами. По поручению Болдина, я поселил в гостиницу вместе со всем коллективом двух поклонниц Пугачевой, которые увязались с нами на гастроли. Алла наверняка узнала об этом и гневается, поскольку поклонницы всегда причиняли ей массу неприятностей. Болдин же боится признаться ей, что все делалось с его ведома. Ситуация прояснилась, но как вести себя дальше было неизвестно. Рассказать правду? Но, во-первых, Алла на дух не переносила доносчиков, а во-вторых, мне никак не хотелось ссориться с Женей. Сдув пыль с любимого девиза: "Будь что будет", я отправился на концерт.
Предусмотрительно затаясь в противоположной от Аллы кулисе, я последовательно объявлял Горобца, "Рецитал", Николаева, и, наконец, настал тот момент, когда нужно было объявить Пугачеву и передать ей микрофон. Выход из положения был изобретательным до смешного: текст я читал проползая под сценой! "И вот настала та самая, долгожданная минута, когда на эту сцену выйдет всеми любимая народная артистка - Алла Пугачева!" - в следующую секунду я открыл над головой служебный люк и наугад высунул в него руку с микрофоном. Кто-то взял его у меня и отдал Алле.
Довольный тем, что выполнил свои обязанности и не показался при этом на глаза Пугачевой, я вернулся после концерта в номер. Едва я переступил порог, как задребезжал телефон - звонил Болдин.
- Слушай, мне таки влетело, что я не отправил тебя в Москву.
- А за что же она на меня так злится? - самым ядовитым и многозначительным тоном спросил я.
- Не знаю. Я сказал, что ты болен. Понял? Действуй. Пока.
Я, стараясь не терять хорошего расположения духа, перевязал горло шарфом и стал укладываться спать. Раздался стук в дверь. Сердце скатилось к пяткам, предупреждая об опасности. Я открыл - на пороге стояла Пугачева. Я ожидал чего угодно, только не того, что последовало:
- Послушай, где твой коллектив?
- Какой? Балетный? - глупо переспросил я, забыв от неожиданности хрипеть и сипеть, чтобы сойти за больного.
- Балетный.
- В номерах, - я был готов молиться любому из известных человечеству богов, чтобы это оказалось правдой.
- Одевайся. Пойдем, проверим.
Предчувствия меня не обманули: номера танцоров были пусты. Мое недоумение было столь идиотически-неподдельным, что Алла снизошла до объяснений: оказалось, наш балет пригласили на дискотеку в местное профтехучилище, неподалеку от гостиницы. Откуда об этом узнала Пугачева - так и осталось тайной за семью печатями. Только я собрался оправдываться за балет, как настал самый трогательный момент нашей ночной экскурсии. Она взяла у меня из рук список коллектива с номерами комнат и увидела две незнакомые фамилии.
- А это кто?
Я онемел. Это были злополучные поклонницы.
- Ну что, зайдем, посмотрим.
Я стал что-то мямлить, что это дескать наши помощницы, которые подшивают костюмы, но Алла уже решительно стучала в дверь. Ей открыли, и она, не дожидаясь официального приглашения, шагнула через порог. Поклонницы были потрясены ее приходом не меньше, чем если бы на их глазах разверзлись небеса и протрубили ангельские трубы страшного суда. Они заговорили разом, причем их щебет удалялся следом за ней, а я благоразумно стоял в коридоре, за полуприкрытой дверью, и с опаской прислушивался к происходящему. Если не ошибаюсь, поклонницы как раз подстирывали по поручению Жени что-то из наших костюмов. Послышался плеск воды в ванной и громокипящий голос Пугачевой. Через минуту она вышла ко мне, почти спокойная, а в распахнутой двери мелькнули две мокрые, перепуганные фигуры.
На этом наша карательная экспедиция не закончилась. Собрав всех, кто оставался в гостинице, видимо, в качестве свидетелей, Алла направилась в общежитие профтехучилища. Не смотря на поздний час, а было не меньше двух часов ночи за нами увязались зеваки и шествие получилось внушительное. Кто-то, по-видимому, обогнал нас и сообщил о приближении Пугачевой. Из общаги гремела музыка, на освещенное крыльцо высыпала толпа - встречать именитую гостью. Как водится, о том, что она прибыла собственной персоной, знали все, кроме "виновников торжества". Мы вошли в зал.
Между разнокалиберными столами, уставленными пустыми бутылками из-под водки и шампанского, резво танцевали парочки. Пейзаж дополняли растерзанные полусъеденные кремовые торты, никак не входившие в рацион профессиональных танцоров. Алла не спускала никому даже намека на водочный перегар в день концерта, и представшая перед нашими взорами картина привела ее в состояние холодного бешенства.
Аллу заметили. Первым к ней подскочил наш балетмейстер, маленький и сухонький, он походил на кузнечика.
- О, Алла Борисовна! Вас тоже пригласили?
Ни слова не говоря, она оторвала его от пола и вышвырнула за дверь, словно он был тряпичной куклой. Следом подбежала Таня Клепцова:
- Здравствуйте, Алла Борисовна! А что вы тут делаете?
Сочетание льда и стали в голосе Пугачевой могло сразить наповал дикого тигра, не то что подвыпивших танцовщиц.
- А что вы здесь делаете?! Что вы все здесь делаете?! У вас завтра концерт - что это за пьянка?!
Тут появилась Валя Игнатьева, вечно боровшаяся за справедливость, не утруждая себя вопросом, что, собственно, означает это понятие.
- Алла Борисовна, ну что здесь такого? Мы совсем немножко выпили!
- Что?!! - Алла буквально задохнулась от возмущения, искать какие-то слова и аргументы было немыслимо.
Она взяла Валю за загривок и, в качестве объяснения своей точки зрения, положила лицом в торт. Последним аккордом этого многообразного вечера стала фраза, обращенная непосредственно ко мне:
- Если вам с Болдиным некогда заниматься коллективом - bцм займусь я! Если у вас есть другие методы - пожалуйста. Мне нужно, чтобы мои люди всегда были в форме и нормально работали. Всё.
Всё - так всё. Мы вернулись в гостиницу, где я был еще раз отчитан уже при Болдине, который и не подумал вступаться, а я угрюмо молчал. Впоследствии Женя еще неоднократно озадачивал меня сообщениями на тему "Алла сердится". Зачем он играл со мной в эти игры, осталось загадкой. Возможно, ему было важно время от времени напоминать Алле о собственной незаменимости, и мои промахи, вымышленные или настоящие, могли служить убедительным аргументом в его пользу. Возможно, она, действительно, сердилась, услышав очередную сагу о моих "подвигах", подлинных или мнимых, но, как многие вспыльчивые люди, была отходчива и к моменту моего появления забывала свой гнев.
Случай в Томске был исключением из правил, Алла практически никогда не вмешивалась в нашу с Болдиным работу. Вынудить ее сделать это могли только чрезвычайные, неординарные обстоятельства. Как водится, после Томска по стране поползли слухи и сплетни об ужасном характере и деспотизме Пугачевой, о том, как страшно она унижает и третирует свой коллектив. Меня изумляло, когда весь этот бред я слышал из уст вполне разумных и интеллигентных людей. Почему им не приходило в голову, что надменничают, капризничают, унижают подчиненных только слабые, не уверенные в себе люди, стремящиеся к самоутверждению за чужой счет. Алла не нуждалась в этих суррогатах славы и признания. Она добивалась в жизни всего, чего хотела.
Много лет она мечтала создать свой Театр песни - ей удалось сделать и это. Моя должность стала теперь называться "главный администратор театра песни Аллы Пугачевой". Ее природная, органическая самостоятельность и независимость получили свое логическое выражение: она не зависела больше от Росконцерта, не зависела ни от чего, ни от кого, кроме себя самой. При этом она никогда не навязывала своих решений, если они не касались сугубо творческой стороны дела.
В апреле восемьдесят шестого года произошла авария Чернобыльской АЭС, а уже в сентябре Пугачевой предложили выступить перед ликвидаторами катастрофы. Алла сразу дала свое согласие, но каждый, кто тогда с ней работал, волен был принимать решение сам. Меня удивило, что люди, считавшиеся на тот момент, как минимум, ее фаворитами, люди, к которым она благоволила и кому помогала делать карьеру, отказались от этой поездки. Сознаюсь, что мне тоже было страшно ехать на Припять, и я ломал себе голову, пытаясь понять, что заставило Пугачеву согласиться на это предложение. Партийное руководство сроду было ей не указ, а тут: "По просьбе партийного руководства, я еду петь перед ликвидаторами чернобыльской аварии. Я не в праве просить кого-то из вас ехать со мной. Решайте сами".
Зная по опыту, что отговаривать ее бесполезно, я четко осознал, что отпустить ее одну, в смысле без меня, не могу. Выезжать на место мы должны были из Киева, и я, как всегда, поехал первым подробно улаживать все вопросы.
Деревья и газоны в городе поражали своей пышностью и неестественно ярким цветом зелени, а также табличками "На траву не заходить", "К деревьям не прикасаться". Киевляне строго придерживались границ асфальтированных, и только асфальтированных тротуаров и дорог. По Крещатику целыми днями шли похоронные процессии, и мне везде стали чудиться звуки траурного марша Шопена.
Я встретил коллектив, и на двух машинах, "рафике" и автобусе, мы отправились к месту назначения, в двадцати трех километрах от места аварии, где отдыхали ликвидаторы. Как только мы пересекли границу официальной зоны радиоактивного заражения, нас останавливали буквально каждые пять километров и замеряли уровень радиации. Если в приборах раздавались угрожающие щелчки, машину обливали дезактиватором. Вся дорога и обочины были залиты этой белой жижей.
Мы не разговаривали. Пейзажи за окном подавляли. Опустевшие деревни, с намертво заколоченными и обвязанными полиэтиленом колодцами. Одичавшие кошки и собаки, с выпирающими костями, лысыми шеями и безумными, выпученными глазами. Ветви яблонь, склоняющиеся до земли под тяжестью невероятно огромных плодов, каждый из которых был размером с арбуз. Лебеда и полынь затянули дворы домов так, будто здесь не жили уже несколько лет, листья на деревьях были бесстыдно жирными, лоснящимися на солнце. Все это растительное великолепие выглядело угрожающе. Казалось несправедливым, что может не стать людей, погибнут животные и птицы, но растениям подобная катастрофа пойдет только на пользу. Мы попали в фантастический фильм о завоевании чужой планеты. На ней все, как на Земле, но воду нельзя пить, плоды нельзя есть, каждая капля дождя несет в себе смертельную опасность, а воздух, которым ты дышишь, всего лишь похож на земной.
Ликвидаторы жили на кораблях и баржах, поставленных на вечный прикол у берега Припяти. Сам берег был покрыт привозным песком, а поверх него узкими полосками были положены дощатые тротуары, и ходить можно было только по ним. Как только мы приехали, нас пригласили обедать, столовая находилась на борту парохода "Чайковский". Не хотелось ничего брать в рот, и в то же время было неловко перед людьми, которые здесь были в большей безопасности, чем во время работы, и то, что нас приводило в ужас, для них было отдыхом.
Алла спокойно начала есть, и все остальные последовали ее примеру. После обеда мы начали готовиться к концерту. Одновременно, со всех сторон сходились люди, рассаживаясь кто где мог, чтобы лучше видеть сцену. Зрители забирались на подъемные краны, на крыши грузовиков, устраивались даже в ковше экскаватора.
Только побыв рядом с ними, послушав "ликвидаторские" разговоры о том, кто какую дозу уже хватанул и сколько еще можно, чтобы все-таки остаться в живых, я понял, почему Алла согласилась сюда приехать. Эти люди были обречены на смерть, некоторых уже можно было считать мертвыми. Они все знали об этом. Пугачева выступала перед людьми, лишенными надежды на завтра. У них было немножко настоящего и, может быть, абсурдное упование на чудо.
Аллу всегда сравнивали с нефтью и хлопком - такие баснословные прибыли приносили ее концерты государству. Теперь ее душой и талантом, родина расплачивалась с людьми, у которых отняла жизнь.

Продолжение

ремонт головок блока цилиндров