В ее голосе звучала страсть, настоящая, неподдельная, ей невозможно было не верить -
такими и только такими могут быть настоящие чувства. Сам воздух словно сгустился вокруг нас
и обдавал сидящих рядом жарким пламенем ее души. И мне страстно захотелось преодолеть свое
несовершенство, любить так, как любила это необыкновенная девушка. Голос ее диковинной
птицей бился в окна, заполнял все вокруг, песня превратилась в горячечный речитатив молитвы
и оборвалась.
Так бывает после тяжелой болезни, когда много дней подряд чувствуешь себя слабым,
сосредоточившись на боли и пустоте: ты знаешь, каким красочным и светлым был когда-то мир,
но вспомнить об этом не хватает сил, и остаются только блеклые, выцветшие воспоминания о
воспоминаниях. Приходит день, и все возвращается на круги своя, и радость бытия наполняет
твое существо. Ликующее чувство здоровья и благополучия так ново и непривычно, что от него
покалывает кончики пальцев, словно по жилам течет не кровь, а шампанское. Из забытья
возвращаются краски и звуки, ты радуешься каждому пустяку, так обновление, так бескорыстно.
В такое время даже мечты о будущем теряют свою прелесть: наступивший день настолько хорош,
что хочется задержать его подольше. И самый драгоценный подарок выздоровления - полная
гармония души и тела; ты чувствуешь себя цельным, без малейшего намека на раздвоенность,
и потому почти всесильным.
Начало работы в цирковом училище было связано для меня точно такими переживаниями. Я,
наконец, обрел то, к чему долго стремился - радость творчества. Мне хотелось жить, потому
что жизнь вдруг оказалась стоящей штукой. Я просыпался до рассвета и радовался наступающему
дню с беззаботностью певчей птицы. Прошлое отступило куда-то в тень, а если ко мне
приходили воспоминания, то только светлые и радостные.
Белов, очарованный моими способностями на достопамятной новогодней вечеринке, оказался
добрейшим и влиятельным человеком. Каким-то образом ему удалось убедить отдел кадров
циркового училища оформить меня на работу, не смотря на "клейменую" трудовую книжку. С его
легкой руки я начал преподавать искусство пантомимы студентам-третьекурсникам.
Мой юный, по профессиональным меркам, возраст сослужил мне недобрую службу: я выглядел
почти ровесником своих учеников, и авторитета мне это не прибавляло. Меня окружали
завтрашние артисты, у которых уже были свои сложившийся образы, собственные предпочтения и
мнения по любому вопросу. Они воспринимали все новое беспристрастно и рассудочно, оставляя
за собой право решать нужно ли им то, что предлагает педагог. Наконец, в своей профессии они
знали и умели гораздо больше, чем я. У них уже был богатый арсенал знаний в области жонгляжа,
клоунады, хореографии и игры на музыкальных инструментах.
Эти обстоятельства заставляли меня предельно точно и скрупулезно определять тему каждого
занятия и столь же строго ограничиваться рамками чистой пантомимы, не увлекаясь элементами
хореографии и эксцентрики. В итоге на первых порах я чувствовал себя человеком,
балансирующим на лезвии ножа, стремясь завоевать репутацию на том, что я, действительно,
хорошо знал и в чем был уверен. Несмотря на все мое волнение, каждый урок приносил мне
только радость, и прошло совсем немного времени, как напряженность моих отношений c
подопечными растаяла, будто ее и не было вовсе. Толик Марчевский, Миколас Орбакас, Юра
Чернов, Таня Садофьева, Жанна Бичевская, Сосо Петросян стали моими друзьями...
Белов оказывал мне неоценимую помощь и в профессиональных вопросах, и в решении моих
бытовых проблем. Так случилось, что вскоре после начала работы в училище я должен был
съехать из комнаты, которую снимал, и был страшно озабочен веками нового жилья. Юрий
Павлович любезно предложил перехать к нему.
Я с радостью согласился, предпочитая всем решениям в жизни наиболее простые. Белов жил
вместе с матерью, Бертой Моисеевной, которая сразу прониклась ко мне доверием и охотно
рассказывала о себе. Она прожила незаурядную жизнь, была старой партийной активисткой,
принадлежала к близкому окружению Сталина, побывала и в тюрьмах, и в лагерях, где смогла не
только выжить, но и сохранить собственное достоинство, твердость убеждений и характера.
"Человек должен оставаться человеком - говорила она, - никакими пытками ложь и
предательство не оправдываются. Даже если никто никогда не узнает о твоей подлости,
достаточно того, что ты будешь о ней знать".
По вечерам в гостеприимном доме Беловых собирались многие интересные люди, вели
разговоры о жизни, искусстве, собственном будущем. Здесь я познакомился с народным артистом
Геннадием Бортниковьш, звездой КВНа шестидесятых Александром Масляковым и его женой Светой.
Поиски аккомпаниатора и вокалиста стали моей головной болью. Я без устали опрашивал и
обзванивал приятелей, знакомых и совсем незнакомых. Время шло, усилия мои оставались
бесплодными, но в один прекрасный день, пройдя по причудливой цепочке советчиков,
энтузиастов и скептиков, я получил телефон некой студентки дирижерско-хорового отделения
музучилища имени Ипполитова-Иванова. По словам очевидцев, она не только играла на
инструменте, а, следовательно, могла аккомпанировать, но и сама неплохо пела, о чем
свидетельствовала забавная песенка "Робот", недавно записанная ею на радио. Звали протеже
Алла, фамилию мои доброжелательные информаторы вспомнить не удосужились. Выбирать не
приходилось, времени оставалось немного, и я позвонил Алле.
Мы договорились о встрече на следующий день, 24 апреля. Я сказал, что буду ждать ее в
фойе циркового училища в час дня. По благоприобретенной привычке строжиться на студентов, я
придирчиво спросил:
- Не опоздаешь?
- Нет. Я хотела бы заработать.
Слегка обескураженный таким предметным отпором, я, тем не менее, не утратив
педагогических интонаций, попрощался и почему-то уверовал, что моим поискам и мытарствам
пришел конец.
На следующий день, по-видимому, в связи с законом мировой справедливости, я сам опоздал
к назначенному часу. Всего на пять минут, но мне было чрезвычайно неловко. У входа в училище
я столкнулся со своим студентом Орбакасом, который также опаздывал непосредственно на мой
урок, за что немедленно получил от меня разнос. Миколас извинился, ссылаясь на трудности с
транспортом, прибавил шагу и немного обогнал меня...
Ждавшая меня в фойе девушка как-то пристально, со значением глянула на Орбакаса и потом
смотрела на него, не отрываясь. Ее поведение показалось мне немного странным, равно как и
блеск ее зеленых, с бесовщинкой на дне зрачков, глаз.
Много позже выяснилось, что накануне Алла встречалась с композитором Кириллом Акимовым и
поэтессой Кариной Филипповой, уповая на их помощь в формировании собственного
профессионального репертуара. В конце встречи, когда все деловые вопросы были оговорены,
Карина, по национальности цыганка, предложила Алле погадать:
- Будет у тебя завтра встреча в казенном доме, и первый мужчина, которого ты встретишь,
станет твоим мужем.
Волею случая, первым мужчиной, которого встретила Алла стал не я, а обогнавший меня
Орбакас. Этим-то и объяснялось ее до странности пристальное внимание к его персоне.
Мы поднялись по лестнице на второй этаж, вошли в аудиторию. следом появился Белов. Пока
я объяснял скептически настроенным ко всему на свете будущим звездам цирка суть дела, Алла
спокойно стояла в стороне - юная девушка, почти подросток, с веснушками на носу и рыжими
косичками, в легком платьице и простеньком жакете, она выглядела чуть строже, чем
предполагал ее нежный возраст. Едва дождавшись моего приглашающего жеста, она кивнула всем в
знак приветствия, решительно села за рояль, словно не испытывая никакого волнения, и запела...
Это значит,
Что всю ночь под осенний свист
Дождик плачет.
Это значит, листок ко мне попросился,
Просто он ко мне хорошо относился.
Заглянул мне с утра в глаза теплый лучик.
Страшный сон убежал, как от солнышка туча.
Видно, луч ко мне хорошо относился,
Если даже в страшные сны попросился.
За ошибки свои плачу
И не плачу.
Беды все пока по плечу -
это значит:
Отведу все удары прочь,
Помогу, чем смогу помочь,
Даже чем не смогу ~ помогу,
Не могу я, наверно, иначе.
Не желаю я даже врагу
Так любить, как сама могу.
А могу - не могу,
И врагу помогу.
А враги - не враги,
Тут моги - не моги...
Просто очень люблю
Значит...
Отзвучали последние аккорды, в аудитории повисла длинная пауза. Не хотелось хлопать, и
было странно что-нибудь говорить. Она с улыбкой окинула взглядом притихшую публику,
рассмеялась и нарочито простецки, чтобы скрыть собственное смущение и разрядить обстановку,
сказала:
- Ну, чё, понравилось?
Первым нашелся Белов:
- Да, конечно. Я думаю, ни у кого нет вопросов.
Он выдержал паузу, словно ожидая подтверждения своим словам. Народ безмолвствовал, и
Юрий Павлович продолжил:
- Мы будем рады, если Вы поедете с нашим коллективом.
Ступор, наконец, прошел, и наши студенты бурно зааплодировали, словно на собрании
приветствовали высокопоставленного оратора...
При таком благоприятном стечении обстоятельств началось лето, и вместе с ним гастроли,
сначала по Калужской, затем по Тамбовской областям. У нашей бригады возникла возможность
работать "на разогреве" у Николая Сличенко, популярнейшего певца цыганского театра "Ромэн".
Мы путешествовали небольшим караваном: черная "Волга", в которой ехал Сличенко со своей
женой Агамировой, и автобус "Кубань", где находились все остальные. "Волга" деловито плыла
по проселочному бездорожью, а мы с плохо скрываемой завистью иронизировали над
несоответствием образа цыганского барона черному глянцу "членовоза".
Частенько мы останавливались возле районных универмагов, где во времена "экономной
экономики" можно было спокойно купить приличную косметику, духи и импортное белье, за
которыми в Москве выстраивались километровые очереди.
Ежевечерне мы давали концерты в двух отделениях. В первом выступал я с пантомимами,
Толик Марчевский с клоунадой, жонглировал Сосо, пела Алла. Второе отделение целиком
работал Сличенко. Концерт с его участием неизменно привлекал толпы цыган, которые со
свойственным любой нации эгоцентризмом принимали за своих всех участников представления.
Некоторые сомнения вызывала у них только Алла, но поскольку ее страстный темперамент никого
не мог оставить равнодушным, им очень хотелось тоже считать ее своей.
- Скажи правду, дарагой: та певица, красавица - она цыганка, да? - часто спрашивали меня.
Мне очень не хотелось их разочаровывать, и я уверенно и гордо отвечал:
- Все мы цыгане.
Это было не слишком далеко от истины: наши короткие стоянки вполне напоминали цыганский
табор со всеми его атрибутами - от сохнувшего, на скорую руку выстиранного белья, до
посиделок с песнями и танцами заполночь.
Центром притяжения, разумеется, была Алла. Все, к чему она прикасалась, начинало играть
новыми красками, везде, где она появлялась, немедленно возникало ощущение праздника. В нее
невозможно было не влюбиться, и в это лето над нами витал легкомысленный божок флирта. Может
быть поэтому, возникшие серьезные чувства между Аллой и Орбакасом были не слишком заметны
для посторонних глаз.
Гастроли промелькнули так же быстро, как проходит мимо певучий летний день, полный новых
впечатлений. В августе мы вернулись в Москву, и ломкой линией речного плеса стали отходить
вдаль и совместные концерты со Сличенко, и самостоятельные выступления на просторах Тамбова;
голос Аллы, разносившийся над каким-нибудь пшеничным полем, в пятидесяти метрах от
раскаленных комбайнов, и полуторка с откидывающимися бортами, что верно служила нам сценой
всю дорогу...
Московские новости оказались довольно неприятными для меня. В цирковом училище, по
каким-то причинам, оставшимся неизвестными, у преподавателей кафедры эксцентрики сократили
часы почти в два раза. В денежном выражении моя работа в училище подешевела до пятидесяти рэ
в месяц, жить на это было немыслимо. К счастью в этот момент подвернулась возможность уехать
с концертной бригадой из Калинина, и я, едва переведя дух, окунулся в следующие гастроли.
